Я проснулся, и он уже был - Олеся Литвинова

Почему-то именно в том году дела у бабы Зои шли просто замечательно. Она помирилась с мужем, устроила его на комбинат, где оформляли и нормально платили, съездила к сыну в Нижний и в целом хорошо заработала за весну, так что смогла позволить себе и Чехию, и горы, и семидесятиградусные источники, и экскурсию по замку Локет, рассказами о которых выводила бабушку из себя, так как говорила с ней о них в самодовольном тоне. Они всю жизнь страшно соперничали – семилетний Серёжа этого не знал. Баба Зоя была очень похожа на бабушку, но казалась повыше и красила волосы в лилово-чёрный, а не в блонд, как младшая сестра. Работала она на той же городской ярмарке, но этажом ниже, где проходимость была чуть лучше, и торговала не шубами, а дорогой кожаной обувью. Баба Зоя сразу оценила, какой эффект её поездка производит на бабушку, и стала звонить ей каждый вечер. Бабушка злилась и бормотала плохие слова, но всегда брала трубку.

Спустя неделю Серёже стало в Анапе скучновато. В один из дней они так долго блуждали на жаре по какой-то зелёной рощице, где тёк прозрачный минеральный ручей и повсюду ходили люди, а потом так долго сидели в кафе с одной загорелой и важной знакомой, что, возвращаясь в гостиницу, Серёжа не выдержал и захныкал, чем очень рассердил подвыпившую бабушку. Вечером, когда она второй час подряд слушала захлёбывающиеся россказни бабы Зои о церкви Марии Магдалины, он сидел на кровати и лениво листал маленькую энциклопедию, которую взял с собой из дома. Они закончили разговаривать. Раскрасневшаяся от коньяка и солнца, бабушка бросила телефон на прикроватную тумбочку и уставилась в распахнутое синее окно. Потом спросила:

– Тебе как здесь, Серёж, нравится? Нормально?

Серёжа подумал и негромко произнёс:

– Немного скучно.

– Скучно? – Она привстала. Её лицо исказилось. – Скучно? Тебе скучно, блядь?

– Она меня обматерила, а потом легла и ещё полночи возмущалась, какая я неблагодарная дрянь, что она мне всё даёт, а я только ною, – с улыбкой сказал Марине Серёжа. – Я был в таком шоке, что просто сидел в углу, слушал её. Так быстро всё случилось. Я ничего не понял. Это потом догадался, что она на самом деле не выносила бабу Зою и её показуху, а я был как бы и ни при чём. Ну, выпила, понятно. Накопилось. Утром она сказала, что я сам её спровоцировал. Её можно понять. Такая глупость, две взрослые женщины. Это всё уходит корнями в их детство: мать умерла, а отец старшенькую больше всех любил.

Он начал кусать губы. Марина с удивлением смотрела то на него, то на альбом, который Серёжа достал из коробки под кроватью, чтобы показать ей свои детские фотографии.

– Ты думаешь, это всё тупо? Извини. Столько лет прошло – а я в себе это ношу, некому рассказать, – продолжал он. – Тогда мне открылась другая её сторона. Но это нормально, так и должно быть. У всех есть второе лицо. У кого-то оно страшное и ругается матом, у кого-то исключительно доброе, жалкое. Ты знаешь, у неё были длинные косы в детстве, и после смерти матери некому стало их заплетать перед школой, и она просила бабу Зою заплести, а та отмахивалась и смеялась, и тогда бабушка постриглась. А она очень любила свои длинные волосы. Жалко было. Какая глупость.

– Серёж, – сказала Марина.

– Какое всё нелепое.

– Подожди. Я пока сидела, думала: как было бы славно, если бы мы сказали, что я твоя родственница и приехала из-за ситуации со столом.

– Родственница?

– Да. Разве мы не похожи? – весело сказала она и достала из сумки карманное зеркальце. – Посмотри.

– Ты не на меня похожа. – Он пролистал альбом до конца. – А на неё.

Он указал на рыжий снимок, с которого смотрела женщина в рубашке с закатанными рукавами и крепко сжатыми тусклыми губами.

– Кто это? – спросила Марина.

– Это бабушка в двадцать пять лет. На работе.

– Какие глаза.

– Какие глаза. Хорошо, ты моя родственница, а что ты собираешься делать?

– Да надоел уже кашель, сил нет. Температура держится, все выходные пролежала. Если продолжится, на работу не пойду в понедельник. Буду больничный брать. Ты что-то ел сегодня, признавайся честно и откровенно? Готовил? С окон не дует? Я тебе говорила: я в Питере один раз в жизни была, и то запомнила, как мне всю душу там продуло.

Марина сказала, что всё возьмёт в свои руки, Серёже нужно только ей довериться. Не было похоже, что её разжалобили его ностальгические рассказы, не тронуло её и то, как он, уже бледный, взволнованный, доставал один альбом за другим, показывал чёрно-белые снимки и говорил, говорил, говорил. Про глаза, про большой деревенский дом, про свиней, подруг, младенцев, пыль, картофельный суп, смятую траву и школу, до которой нужно было так долго добираться. Потом он заметил, что её это раздражает, и замолчал. Марина сказала, что из него льётся как из садового шланга. Он запротестовал, ответив, что ведь с её смерти прошло только две недели и что у него ещё есть право вспоминать и оплакивать. Она сказала:

– Этим делу не поможешь. Тебе надо собраться. Послушать тебя: будто в твоей жизни и не было ничего, кроме бабушки.

– Конечно, было много чего.

– Не трави себя. Пропускать занятия, сидеть с альбомом, в сквозняке, смотреть на этот стол и плакать – так можно провести сто лет и не заметить. В такой комнате тебе бы жить, учиться и писать что-нибудь, а ты…

– Но стол!

– Стол в порядке. Вот что тебе нужно сделать: пристать с камерами к охраннику, а не к хозяину. Как только ты проявишь реальную инициативу и перестанешь бесконечно мямлить, чего я уже не выношу, то он сразу подтянется, зашевелится.

– Окей, – сказал Серёжа.

– Вот увидишь. Разве это так сложно? Пинок тебе нужен был, да?

– Хватит. – Он улыбнулся, погладил ладонью закрытый шершавый альбом, который отдавал сухим и глянцевым, а потом спросил: – Что, сейчас идти?

– Сейчас.

– И ты обещаешь, что всё получится?

– Да. – Она выдохнула облако, которое показалось ему размером с комнату.

– А сколько времени?

– Около семи вечера.

– Обманываешь, ты же утром пришла.

– Посмотри сам. Выгляни в окно, если не боишься.

Из-за дыма, который разливала паровая ручка, Серёжа с трудом видел стены и собственные ноги, спрятанные где-то глубоко внизу, под несколькими слоями воздуха. Он убрал альбом и сделал шаг к окну. Качнулись шторы, на него сразу повеяло холодом, свежей уличной гарью, машинами. Комнатный дух отступил – перед ним встало чёрное окно. Бедром он упёрся в стол. Серёжа обрадовался тому, что нашёл его, как будто стол должен был исчезнуть, и крепко сжал его края обеими руками, ощущая сильное дерево, чёрствое тело, одну из тех равнодушных вещей Рильке, которые покачиваются из стороны в сторону и не хотят ни с кем иметь дела.

– Семь вечера, – прошептал он. – Я же только что встал.

– Пока ты у себя в голове бегаешь по окраинам Дымска, в Петербурге дни текут как положено, – сказала Марина. Её голос остался в комнате и звучал глухо. – Но какое тебе до них дело, ведь ты ещё не рассказал мне, куда вы ездили на отдых в две тысячи восьмом году и сколько раз она сдавала на права.

– Много ты понимаешь. – Он встревожился. – Я не пойду искать Антона вечером. Давай завтра.

– Почему?

– К ночи выходят эти парни в шапках и пальто, которые мне угрожали. Ползают как кошки по всему двору. Не хочу им на глаза попадаться.

– Они тебе ничего не сделают! – Марина рассмеялась. – Если бы ты знал, чем они занимаются, ты бы их не боялся.

– А чем они занимаются? – обернулся он к ней, но из-за пара не увидел её лица.

– Иди искать Антона, и узнаешь.

– Ну чем?

– Пинка?

Он постоял, подышал темнотой. За окном было тихо: толпа поредела, потерялась, люди стояли как попало. На детской площадке Серёжа